О графине Елизавете Ивановне Орловой, урожденной баронессе Штакельберг

К 200-летию со дня смерти. 1741-1817

 Автор Нина Симоненко             

                                                

Портрет графини Елизаветы Ивановны Орловой. Художник Фогель фон Фогельштейн

Сегодня я хочу вспомнить почтенную даму, которая скончалась ровно 200 лет тому назад, в ночь с 6 на 7 сентября 1817 года. Ничего особо выдающегося в ней не было, она даже красавицей не была, а просто тихой и скромной женой своего мужа в течение 49 лет, родила ему шестерых детей, выкормила их грудью, не прибегая к услугам кормилиц, похоронила и оплакала двоих из них.

Своего первенца, восемнадцатилетнего Сашеньку, она оплакивала особенно долго и горько, ходила каждый день на его могилу на остров Лебединого озера. Склеп был устроен в живописном месте, но посреди воды, неутешная мать простыла и слегла.  Любящий муж вынужден был перенести гроб сына с острова в церковный склеп.

Она, сама страдая, поддерживала мужа, как могла, тайком утирая слезы, чтобы не усиливать его горе.

Потом выдавала замуж одну за другой трех дочерей, переживала, когда у старшей Екатерины не заладилась семейная жизнь, и у нее с мужем начались ссоры.  А там и внуки пошли, и внучки. Снова тревоги и переживания: у средней Сонюшки младенцы умирали, не дожив и до года. Пятерых похоронили и оплакали. Младшего сына Григория женили, а жена оказалась с больным сердцем, не могла родить ему наследника. Опять переживания.

А вскоре война 1812 года, нужно было бросать дом, привычную жизнь и спешно уезжать из Москвы, далеко, долго, на подводах, в Городец. Зять и старший внук ушли воевать с французом, вернутся ли живыми?

Дом в московском знаменитом пожаре сгорел со всем нажитым добром. К слову, сколько благородных вин пропало в погребах! Служащие, оставшиеся сторожить дом,  пили-пили те вина, а потом, пьяные, плакали от бессилья, что всё не могут выпить, и тончайшие напитки достанутся врагу.

Но хозяйка больше всего жалела о сундучке с кружевами, которые собирала в приданое для внучек. С какой любовью выбирала каждый отрез, каждый кусочек, вот этот кремовый брюссельский подойдет на шемизетку, а это темное шантильи так хорошо будет смотреться на плечах, в виде накидки. Ну, что мы за люди такие - женщины? Плакать не о добротном доме, а о каких-то лоскутках! Нам всегда важнее детали…

…После войны с Наполеоном вернулись все, слава Богу, живые, и внук, и зять. С наградами, как полагается, с чинами.  Из добра, награбленного французами, кое-что удалось вернуть. Все вещи, украденные из московских домов и не вывезенные во Францию, отбитые у французов, собрали в Английском клубе. Владельцы могли прийти и отыскивать своё добро в огромной груде из самоваров, инкрустированных столиков, серебряной посуды, ковров, мраморных фигурок, бронзовых канделябров, подсвечников и старинных часов с боем.

Потом отстраивали сгоревший дом заново, временно ютились вместе со слугами во флигеле во дворе.

А годы шли, молодость и крепость уходили безвозвратно. Вот уже и силы поубавилось у графини. Она все больше времени проводила в своем уютном кресле у окна, засыпая в нем по нескольку раз на день, потихоньку угасая.

Младшая дочь Наташенька заболела тяжко, надо отправить ее на лечение за границу, местные доктора никак не могут найти причину ее недомоганий, а дочь чахнет, худеет.   Снова матери переживания…

В свои именины мать с утра принимала поздравления, подарки: черепаховый гребень изящной работы, шаль на плечи из тончайшей шерсти, теплые чулки, маленький   ларчик красного дерева для писем от дорогой Наташеньки, вышитую скамеечку для ног.

На слова мужа: «Махнем, душенька, стариной», она даже встала с кресла и прошла с ним несколько шагов под звуки фортепиано, радуя родных. Но потом ей стало хуже, она призвала всех, кто был в доме, просила прощения. Пригласили священника. Родные всполошились, стали убеждать, что она еще поправится, муж сказывал: «Мы еще поживем, милая».   На что она только отвечала: «Довольно»…

Ночью она тихо скончалась.

Гроб с ее телом поставили в фамильный склеп. Муж провел возле него всю ночь. Он сидел и вглядывался в любимые черты той, что шла с ним по жизни почти полвека, поддерживая, успокаивая, утешая, радуя.

На другой день он вызвал мастера и заказал еще один гроб - себе, который поставил потом в склеп рядом с гробом жены, чтобы там, в склепе, уже никогда не разлучаться.

                                       

Затем приказал вырубить все деревья, которые закрывали вид из усадебного дома на семейную усыпальницу, где лежала она, его любимая Лиза, графиня Елизавета Ивановна Орлова, урожденная прибалтийская, давно обрусевшая баронесса фон Штакельберг.

                                        

Портрет графини Елизаветы Ивановны Орловой (из собрания Ростроповича и Вишневской).

Текст Нины Симоненко. 7 сентября 2017 года

 







 

почта