Приезд старца Шамиля в «Отраду»

В 1868 году в «Отраду» к Орловым-Давыдовым, наконец-то, обещал приехать брат Ольги Ивановны – генерал-фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский.
Он сообщил, что привезет с собой необычного гостя - некогда плененного фельдмаршалом его злейшего врага – горца Шамиля. Теперь они друзья, и Шамиль должен прибыть в «Отраду» с целой свитой. К встрече готовились тщательно: въезд в имение возле старой кузницы украсили флагами, вензелями фельдмаршала и свежей зеленью, предполагались иллюминация и пушечные выстрелы при встрече именитых гостей.
Шамиль с многочисленной свитой (сын, зять, приближенные, охрана) прибыл с Лопасненской станции на омнибусе. Увидев столь пышный прием в их честь, гости были польщены, восхищались иллюминацией, приосанились, услышав пушечные залпы, которыми их встретили при въезде.
 

В большой овальной столовой отрадинского дворца был дан торжественный обед, Шамиль сидел по правую руку от хозяйки, пробовал изысканные блюда, в том числе и знаменитую кашу из ананасов, выращенных в оранжереях «Отрады». Пригодился старенький отрадинский слуга Абдалла, он переводил с арабского на русский все, что говорил Шамиль. Он же встречал гостей в Лопасне и потом провожал их до поезда.
Фельдмаршал катал Шамиля в коляске по деревне, жители села Семеновское высыпали на улицу и дивились необычному зрелищу. Шамиль расписался в книге почетных гостей, а через некоторое время после отъезда прислал Ольге Ивановне письмо на тонкой рисовой бумаге, написанное каллиграфическим почерком ореховыми чернилами по-арабски и по-русски. Старец Шамиль выражал благодарность хозяйке «Отрады» за великолепный прием, ему оказанный.
Нина Симоненко "Тайны графской усадьбы"

***

Ф.И. Тютчев побывал в Отраде 11 июля 1869 года -  в день именин хозяйки дома - графини Ольги Ивановны Орловой-Давыдовой.

Поэт был поражен царившей там атмосферой, которая определялась личностью владелицы имения, заметно выделявшейся в светских кругах. На Тютчева  произвели впечатление не столько красота и роскошь «Отрады», эти «дары судьбы», которыми владела Ольга Ивановна, сколько царивший здесь «нравственный строй», ею созданный. Поэт посвятил ей свой экспромт.

Здесь, где дары судьбы освящены душой,

Оправданы благотвореньем,

Невольно человек мирится здесь с судьбой,

Душа сознательно дружИтся с Провиденьем.

Отрада, 11 июля 1869 г.

***

Отрывок из рассказа И.А.Бунина «Несрочная весна» (Об усадьбе «Отрада»)

«…дни посвящал зачарованному миру бывшей княжеской усадьбы,— истинно бывшей, потому что из ее владетелей не осталось в живых ни единого... Она несказанно прекрасна <…>. Она осталась, по счастливой случайности, нетронутой, не разграбленной, и в ней есть все, что обыкновенно бывало в подобных усадьбах. Есть церковь, построенная знаменитым итальянцем, есть несколько чудесных прудов; есть озеро, называемое Лебединым, а на озере остров с павильоном, где не однажды бывали пиры в честь Екатерины, посещавшей усадьбу; дальше же стоят мрачные ущелья елей и сосен, таких огромных, что шапка ломится при взгляде на их верхушки, отягощенные гнездами коршунов и каких-то больших черных птиц с траурным веером на головках. Дом, или, вернее, дворец, строен тем же итальянцем, который строил церковь. И вот я входил в огромные каменные ворота, на которых лежат два презрительно-дремотных льва и уже густо растет что-то дикое, настоящая трава забвения, и чаще всего направлялся прямо во дворец, в вестибюле которого весь день сидел в старинном атласном кресле, с короткой винтовкой на коленях, однорукий китаец, так как дворец есть, видите ли, теперь музей, «народное достояние», и должен быть под стражей. <…>

Я мог свободно проводить целые часы в покоях дворца как дома. И я без конца бродил по ним, без конца смотрел, думал свои думы... Потолки блистали золоченой вязью, золочеными гербами, латинскими изречениями. (Если бы ты знал, как мой взгляд отвык не только от прекрасных вещей, но даже просто от чистоты!) В лаковых полах отсвечивала драгоценная мебель. В одном покое высилась кровать из какого-то темного дерева, под балдахином из красного атласа, и стоял венецианский сундук, открывавшийся с таинственной сладкогласной музыкой. В другом — весь простенок занимали часы с колоколами, в третьем — средневековый орган. И всюду глядели на меня бюсты, статуи и портреты, портреты... Боже, какой красоты на них женщины! Какие красавцы в мундирах, в камзолах, в париках, в бриллиантах, с яркими лазоревыми глазами! И ярче и величавее всех Екатерина. С какой благостной веселостью красуется, царит она в этом роскошном кругу! А в одном кабинете лежит на небольшом письменном столе и странно поражает взгляд коричневое бревно с золотой пластинкой, на которой выгравировано, что это — частица флагманского корабля «Св. Евстафий», погибшего в битве при Чесме «во славу и честь державы Российския...». Да, во славу и честь Державы Российския... Странно это теперь звучит, не правда ли?

Часто бывал я и в нижних залах. Ты знаешь мою страсть к книгам, а там, в этих сводчатых залах, книгохранилище. Там прохладно и вечная тень, окна с железными толстыми решетками, а сквозь решетки видна радостная зелень кустов, радостный солнечный день, все такой же, такой же, как и сто, двести лет тому назад. Там устроены в стенах ниши с полками, и на этих полках мерцают тусклым золотом десятки тысяч корешков, чуть ли не все главнейшее достояние русской и европейской мысли за два последние века. В одной зале огромный телескоп, в другой гигантский планетарий, а на стенах снова портреты, редчайшие гравюры. Развернул я как-то один из прелестнейших томиков начала прошлого столетия, прочитал на шершавой бумаге строки:

Успокой мятежный дух
И в страстях не сгорай,
Не тревожь меня, пастух,
Во свирель не играй,— 


и долго стоял очарованный: какой ритм и какая прелесть, грация, танцующий перелив чувств! Теперь, когда от славы и чести державы Российской остались только «пупки», пишут иначе: «Солнце, как лужа кобыльей мочи...»

А перед отъездом был я в знаменитой церкви. Она в лесу, на обрыве, круглая, палевого цвета и сияет в синем небе золотой маковкой. Внутри ее круг желтоватых мраморных колонн, поддерживающих легкий купол, полный солнца. В круглом проходе между колоннами и стенами —изображения святых со стилизованными ликами тех, кто похоронен в фамильном склепе под церковью. А в узкие окна видно, как ветер ворочает косматые главы сосен, величаво и дико раскинутые из обрыва в уровень с окнами, и слышно пение, гул ветра. Я спустился в непроглядную темноту склепа, озаряя красным огоньком воскового огарка громадные мраморные гробы, громадные железные светильники и шершавое золото мозаик по сводам. Холодом преисподней веяло от этих гробов. Неужели и впрямь они здесь, те красавицы с лазоревыми очами, что царствуют в покоях дворца? Нет, мысль моя не мирилась с этим... А потом я опять поднялся в церковь и долго глядел в узкие окна на буйное и дремотное волнение сосен. Как-то весело и горестно радовался солнцем забытый, навсегда опустевший храм! Мертвая тишина царила в нем. За стенами же пел, гудел летний ветер,— все тот же, тот же, что и двести, сто лет тому назад. И я был один, совершенно один не только в этом светлом и мертвом храме, но как будто и во всем мире. Кто же мог быть со мною, с одним из уцелевших истинно чудом среди целого сонма погибших, среди такого великого и быстрого крушения Державы Российской, равного которому не знает человеческая история!»

1924 год

 







 

почта